Чтобы прочесть каракули Стэна, приходится встать и вывернуть руку за спину, словно мне ее выламывают особым борцовским зажимом, «хамерлок» называется. Каждая буква высотой дюйма в три. И маркер оказался жирным, им только на стенах писать. Мне удается разобрать слова «КВИНС» и «ВЕРСАКИ». Ну, ясное дело, я был прав, — Луиза сказала, что это прием Версаче. Помню, как Стэн волновался, выспрашивая у меня, та ли самая это Версаче —«сестра покойника».

Я вдруг начинаю думать о моих старых комиксах. Несколько лет назад я обернул их в целлофан, теперь их только мама и читает. Больше всего ей нравятся «Черепашки-ниндзя», потому что в шесть лет, уверяет она, я говорил на их языке лучше, чем по-английски. Особенно часто она вспоминает один день, мы тогда только-только переехали в Корнуолл. Она поднялась по холму, на котором стояла наша школа, и обнаружила меня на спортивной площадке старшеклассников окруженным девочками из класса Луизы. Мама говорит, что я вопил «трубуляй его» и «коровняк» и дергался, как каратист, а девочки-десятилетки толпились вокруг, ахая и объясняя Луизе, какой у нее клевый братишка. В те дни Луиза вечно демонстрировала меня подружкам. В городе мы были новичками, а Луизе хотелось, чтобы на нас обращали внимание. Вдвоем мы производили впечатление самых смазливых в школе детишек. Волосы у нас были светлые, глаза голубые, а как к этому сочетанию ни относись, у малышей оно выглядит сногсшибательно.

Так вот, я вспоминаю, как Стэн разволновался, услышав о приеме Версаче, и первое, что приходит мне в голову, это черепашка-ниндзя, которая мало-помалу расплывается, а после приобретает четкость очертаний, обращаясь в Донателлу Версаче — с фотографии, которую я видел в последнем номере «Харперс базар». Без подписи. Вообще-то внешне мне Донателла Версаче вполне нравится. Но меня хоть о Леонардо ди Каприо спроси, я все равно первым делом увижу черепашку-ниндзя.