— Номер четыре, один, шесть, — говорит Луиза. — Запомнил?

И вешает трубку, прежде чем я успеваю спросить, сколько сейчас времени. Наверное, где-то между семью и полуднем, и даже если я подниму шторы, то вряд ли смогу сказать точнее: просто темная зимняя ночь размывается, обращаясь в серый январский день. Думаю, показы мод потому и устраивают в январе — феврале, что никто в этой индустрии не выносит дневного света.

Я все еще не понял, что Джоди держит в губах.

Шторы тут похожи на гобелены, они такие тяжелые, что, пытаясь поднять их, можно запросто вывихнуть плечо. Я загадываю, нет ли за окном какого-нибудь ориентира, чего-то приметного, вроде Нотр-Дам или Эйфелевой башни, по которому можно было б понять, где я. Однако окна выходят во двор, и все, что я вижу, это поблескивающие под дождем мраморные столики да окошки номеров напротив. Дождь оставил на стеклах грязные подтеки, и я вдруг соображаю, что это мне как раз на руку, я же все еще голый. Опускаю шторы, озираюсь в поисках одежды. Каждый звонок сестры приводит к тому, что я начинаю судорожно суетиться.

Ни на стульях, ни даже на полу никаких признаков моей одежды не видно, поэтому я тащусь в ванную. Отделана она в стиле «ампир», самой что ни на есть Франции девятнадцатого века, но когда я включаю свет, по ней разливается злющее белое сияние. Поиски кончаются тем, что я усаживаюсь на край чугунной ванны и перелистываю последние страницы записной книжки. Обычно я все в нее записываю, непонятно, почему в ней нет ничего похожего на адрес приема Версаче. Причину я понимаю, лишь увидев в зеркале свое отражение. Адрес черным жирным маркером записан на моей руке. Это была идея Стэна. Пока Луиза выгавкивала подробности, я с помощью жестов и мимики попросил у него шариковую ручку. Стэн извлек из кармана маркер. Я показал подбородком на записную книжку, лежавшую на столике, но Стэн ее проигнорировал. Он сцапал меня за руку и накалякал на ней повторяемый мной адрес, разрисовав ее от плеча до запястья.