Самое любопытное - и характерное - здесь то, что прямо о сути русских вещей говорится в романе под занавес персонажем второстепенным, ведущим героям "чужим": о том, что за "свои интересы" у нас борется в основном правительство, да люди заведомо на то обреченные, преступившие закон. Способ осознания "своих интересов" по ту сторону закона характерен в романе и для тягловой силы исторического процесса начала XX века - для пролетариата. В результате за "чужие интересы" бескорыстно бьется у нас один-единственный "доблестный орган" - интеллигенция.

Последнюю точку, основной, подразумеваемый кризисной исторической ситуацией вопрос ставит, согласно сюжетной логике романа, совсем уже "случайный", ни к какому действию не имеющий отношения бесфамильный Иван Кириллович: сам-то народ виновен или нет в том, что с ним творится? Что он сам творит? Недостойный Иван Кириллович все разглагольствует на эту тему, разглагольствует и... и никто из симпатичных присутствующих лиц вразумительным оппонентом ему выступить не в состоянии.

Здесь - мертвая точка романа, выражающая неизбывную трагедию русской литературы советского периода: обреченность уклоняться от табулированных большевистской мифологией историософских проблем. Единственное, на что можно было решиться - и на что требовалось настоящее мужество и настоящее мастерство, - это вложить все крамольные соображения в уста сомнительных персонажей из мимолетных сцен. В "Викторе Вавиче" интеллектуальные узлы повествования стягиваются к подобным черным дырам сюжета.

"Надо приучиться марксистски мыслить прежде всего", - говорит в романе увлеченная социалистическими идеями студентка. Это кредо исповедовали, или пытались исповедовать, далеко не последние художники 1930-х годов. В том числе и автор " Виктора Вавича". Но в этом же романе на назидание студентки ее младший легкомысленный брат отвечает более чем резонно: "Я понимаю еще логически выучиться мыслить, а как-нибудь там <...> марксологически - это уж ересь".