Однако Монфор совершил ряд ошибок, скорее, психологического характера и сделался предметом ненависти завоеванного города. Монфор и Тулуза принадлежали к разным культурам.
В частности, в Симоне поражает его почти детская, варварская склонность верить на слово. Он отпускает Рожьера де Коминжа и его брата, молодого Фуа, из Монгренье под честное слово. Те, конечно, тут же нарушили клятву. Симон — идеалист. Этим пользовался король Франции, это погубило его в Тулузе. Почти уверена, что когда он был убит, Филипп-Август сказал что-то вроде: «Давно пора».
В романе я старалась не удаляться от фактов на расстояние больше полета стрелы. Факты извлекались по преимуществу из книг Паладилье «Симон де Монфор и трагедия катаров» и Осокина «Первая инквизиция и завоевание Лангедока французами»; кроме того — Роже Камбулив «Раймон Шестой, незнакомец», «Жизнеописания трубадуров» и другие, менее значительные источники. Я чрезвычайно признательна Виктору Михайловичу Беньковскому, который перевел для меня сочинение Паладилье, за помощь и моральную поддержку.
Я сохранила несколько легенд, в частности, историю о «простеце Симоне» (Осокин) и историю о гибели мужа Петрониллы от руки ее брата (или отца). По романтическому преданию, которое с удовольствием пересказывают французские авторы, поразив Гюи де Монфора стрелой из арбалета, Коминж — «южанин до мозга костей» — вскричал: «Ну вот, родственничек, я вас и достал. Ничего, я подарю вам за это графство». Я передала это более вероятным: «Вот тебе Бигорра!»
Диалоги в легендах вообще, как правило, достоверностью не грешат. Слабо верится, например, что вышеупомянутые окровавленные вестники, которые один за другим появлялись с поля боя и пытались выудить Монфора из часовни, изъяснялись столь витиевато и долго: «Монсеньор, вы совершенно опоздали и сегодня вам предстоит претерпеть великое поражение из-за вашей набожности» и т. д.
С другой стороны, предвижу упреки в излишней грубости речей. Дело в том, что реальный солдат той эпохи и той культуры выругался бы словами «кровь Господня» или «срань святая». Для нашего слуха это звучит нелепо и ругательством в прямом смысле слова не является. Так, историко-этнографическая экзотика. В данном случае я предпочитаю русский эквивалент: достоверность настроения.