...Они идут по этим страшным местам странно молчаливые, горькие, - у каждого кровоточит душа.

Но не плачут солдаты - они не умеют плакать.

Поле за полем проходят они... Через буйную, выращенную на человечьем пепле капусту, мимо рвов с трупами...

На пятом поле у бараков с красным крестом их, наконец, встречают люди.

Это толпа уцелевших заключенных.

Калеки, безногие, безрукие, изможденные, юноши, ставшие стариками, девушки-старухи, дети на костылях в полосатой тюремной робе - они безмолвно смотрят на освободителей и плачут от счастья.

Вася Селиванов останавливается перед ними.

- Русские? - спрашивает он.

Растерянно молчит толпа.

Длинный, худой, похожий на скелет поляк выступает вперед. Он показывает на букву "Р" (П) на своей робе.

- Я есть поляк! - говорит он. - А то, - показывает на других, тыча пальцем в их метки, - чех... француз... болгар... бельгиец... грек... Опять чех... хорват... серб... голландец... норвежец...

- Вся Европа в общем! - усмехнулся Вася, посмотрел на калек. - Горькая ж вы Европа! - обернулся к своим. - Что ж, ребята, будем Европу освобождать!.. - Слюсареву: - Веди людей в батальон, пусть их там покормят...

Слюсарев смотрит на эту страшную толпу и говорит негромко:

- Пошли, что ль, бедолаги!.. - И после паузы со вздохом: - А я-то думал: чужая слеза не жжет!

Француз выходит вперед и что-то пылко произносит.

Поляк переводит:

- Он говорит: "Спасибо вам! Теперь мы будем жить!.." Жить! - повторяет поляк и плачет.

Слюсарев идет через лагерь, а за ним ковыляет все это мученическое человечество...

- Они будут жить!

Поляк подходит к Селиванову и говорит, с трудом подбирая русские слова:

- В том доме... проше пана... русская девушка есть... Умирает... - И показывает на барак. - Я покажу!

Он идет в барак, и Вася - за ним.

На койке лежит что-то, закутанное в тряпье, и стонет. Боже, как она стонет!..