В нашу часть он вернулся из госпиталя через месяц. Встретили его неплохо, можно сказать, по-товарищески. В тот же день, однако, мы объявили ему, что после той истории на лесной дороге мы решили лишить его звания "генерала" и никогда больше его так не называть.

Прошел еще один месяц. Самсонов нес службу, как и все. Однажды ночью стоял в карауле и во время артналета свой пост не покинул. Раза два назначали его в боевое охранение. Лежал он ночью с напарником в "секрете" на "ничейной" полосе. Фашисты постреливали из пулеметов, кидали на "нейтралку" мины. Но Самсонов держался спокойно.

Никто не напоминал ему о прошлом, не попрекал, не насмехался. Но сам он был явно не в себе. Ходил мрачный, все больше молчал. В свободное от службы время часами лежал в землянке на нарах, положив руку на лоб и глядя в одну точку на бревенчатом потолке. Мы объясняли его состояние страхом, который он теперь не выказывал, но который, как мы думали, тем сильнее его угнетал.

Нам и в голову не приходило, что переживал он, оказывается, вынесенное ему наказание - лишение звания "генерала". Само звание было, конечно, шуточное. Но то, что мы его этого звания лишили, имело совсем не шуточные причины и стало поэтому делом серьезным.

Как мы потом узнали, Самсонов в часы своих молчаливых раздумий принял решение - добиться, чтобы прозвище "генерал Самсонов" мы ему возвратили.

И вот как-то раз произошло то, что было для нас неожиданным, а для него долгожданным случаем.

Командир роты объявил на построении, что нужны восемь добровольцев. Задача - тайно подползти к окопам противника, ворваться в них, посеять панику и захватить "языка". Таков приказ командира батальона.

Вызвалось человек пятнадцать. Из строя вышел и Самсонов. Командир приказал семерым вернуться в строй. Самсонов был оставлен в команде добровольцев.

На другое утро в роте только и говорили о ночном поиске.