Отцу Рене было семьдесят два года, из которых более пятидесяти он прожил в монастыре. Библиотекарь осторожно носил свое щуплое сгорбленное тело, и создавалось впечатление, что он тщательнейшим образом себя оберегает. Никогда не откидывал капюшон, так что никто достоверно не знал, как он выглядит. Тихая тень, казалось, никогда не ела, не спала и не двигалась больше, чем то было необходимо. А длинные ниспадающие складки широченной сутаны древнего, как предполагалось, покроя придавали его и без того экономным движениям странную вялость.

Когда кто-нибудь обращался к отцу Рене за книгой, почтенный брат выказывал раздражающую всех медлительность. Не спеша он заносил название требуемой книги в маленькую черную записную книжку, которую поначалу никак не мог найти, потом, после бесконечных выражений глубокого почтения, словно старая горбатая гейша, притворяющаяся покорной, медленным скользящим шагом исчезал в закоулках своего персонального лабиринта. Надо было уметь ждать, потому что нередко он возвращался обратно лишь через час.

Иногда с пустыми руками, подозрительно извиняясь. Все его поведение, его странные симпатии и антипатии и переменчивое настроение наводили на мысль о тайной цензуре, столь же необъяснимой, сколь непредсказуемой.

Впервые увидев, с какой скоростью старик носится между библиотекой и лужайкой, кое-кто стал задаваться вопросом, не нарочно ли библиотекарь заставлял их ждать так долго, надеясь отбить у потенциальных читателей всякое желание его беспокоить. Конечно, уверенности не было никакой, однако невысказанный вопрос легко читался на полускрытых капюшонами лицах, поскольку всем было совершенно ясно, что брат Рене вряд ли стал бы так суетиться, если бы из воды пришлось спасать не книги, а невинные души.

К закату солнца треть томов была перенесена на лужайку. Большой кусок полиэтилена, которым обычно укрывали от заморозков овощи, нашел себе иное применение. Брат Рене нежно закрыл им свои сокровища, как мать, укутывающая простудившееся дитя.