Какая-то колкая точка пляшет в этом пассаже - лучезарном, бредовом. Быть может - обычная презумпция перлюстрации.
Не исключаю, впрочем, что дочь наказана не за тоску, а за бестактную фразу про дневник Никитенко (в том же письме):
"Никитенко читаю с интересом и жалостью. Страшна судьба человека, который неправильно понял главное в своей эпохе. Как бы он ни был умен и порядочен он обречен во всем наврать, натворить глупостей и подлостей..."
Этот Никитенко был в XIX веке посредственный литератор, усердный цензор; пятьдесят лет подряд заносил в дневник факты и сплетни - теперь этим трем томам нет цены. Вошел в историю литературы - вообще прожил преблагополучно, пользуясь уважением самых выдающихся современников. Никому, кроме Лидии Корнеевны, жалок не казался, - тем легче заподозрить в ее словах некий намек. Положим, афоризм ничего не стоит опрокинуть: страшна судьба того, кто правильно понял главное. Но это смотря что считать главным.
В дневнике К. И. среди других поразительных сцен есть и такая (20.10.1953):
"Был у Федина. Говорит, что в литературе опять наступила весна. Во-первых, Эренбург напечатал в "Знамени" статью, где хвалит чуть не Андре Жида <...> Во-вторых, Ахматовой будут печатать целый томик <...>, Боря Пастернак кричал мне из-за забора <...>: "Начинается новая эра, хотят издавать меня!"..."
Кажется, язвительней нельзя - этот возглас войдет в пословицу местоимение даже подчеркнуто: как близоруко себялюбивы наши литераторы! Но тут же Корней Чуковский обозначает масштаб своих политических упований:
"О, если бы издали моего "Крокодила" и "Бибигона"!..."
Лидия Чуковская, хоть и воспитывалась в этом же птичнике, свободу и справедливость представляла себе по-другому:
"Я хочу, чтобы винтик за винтиком была исследована машина, которая превращала полного жизни, цветущего деятельностью человека в холодный труп.