Конечно, Хемингуэй, как прозаик, перерос теоретизирования Стайн. Он начал дразнить ее и переиначил ее знаменитый пример модернистской прозы: «Роза есть роза есть роза». Он говорил: «Роза есть роза есть роза есть луковица». И это был еще наименее обидный вариант.

Из семейных записей о детстве Хемингуэя, — рассказывает профессор Берри, — видно, что он был обычным американским мальчиком из хорошей семьи, воспитанным в духе Викторианской эпохи и попавшим, как кур в ощип, сначала в чудовищную реальность Первой мировой войны, а потом в модерный, требовательный мир Парижа. Хемингуэю пришлось выдержать много экзаменов, чтобы стать тем, кем он стал, — ведущим писателем-модернистом.

Действительно, Хемингуэй писал о своем юношеском представлении о войне: «Я думал, что это спортивное состязание. Мы — одна команда, а австрийцы — другая». Тем не менее война не сломала его, а закалила. Сам тяжело раненный, он вынес из огня товарища. По пути его снова ранило, но он дотащил друга до укрытия и только тогда потерял сознание. Читаем в книге Бернис Кёрт «Женщины Хемингуэя»:

Его привезли в Миланский госпиталь — с перебитыми ногами. Ему только-только исполнилось 19 лет. Первая же медсестра — пожилая женщина — была покорена его мужеством, широкой улыбкой, веселым апломбом и ямочками на щеках. Все итальянцы в госпитале его полюбили, без конца навещали и спаивали. Медсестры его баловали, и он с ними перешучивался. Но он был серьезен с Агнес фон Куровски — красавицей и одной из лучших армейских медсестер. Эрнест писал ей письма — на другой этаж. «Он не флиртовал, — вспоминала Агнес. — В юности он относился к тем мужчинам, которые любят только по одной женщине за раз».