Пел он вечерами, когда мы копали землю и работали. Колька работой Рубакина не неволил, да он никогда, видать, к работе и не устремлялся. Да и мы не неволили его особо, нам тоже нравилось слушать Рубакина, легче работалось и жилось под его музыку.
"Накинув плащ, с гитарой под полою", "Очи карие, очи страстные", "Ой тайга, тайга моя густая", "Сижу на нарах, как король на именинах", "Далеко из колымского края", "В час, когда мерцают..." - блатнятина пелась подряд вперемешку с романсами и сходила за романсы.
Больше всего Кольке нравилось в исполнении Рубакина "На заре ты ее не буди". Он опечаливался, думал о чем-то, лицо его становилось непривычно-растерянное, обездоленность была в мальчишеской его фигуре, в тонкой шее, незащищенность от высших сил, глаза его, от роду проворные, смотрели, не моргая, куда-то, и гасла в них постоянная лешачинка.
- Что такое ланиты? - один раз спросил он у Рубакина.
- Щеки. Щечки! - поигрывая ухмылкой, ответил Рубакин.
- А-а... - протянул Колька. - Я думал...
Рубакин скоро прибрал нашего взводного к рукам и стал влиять на него худо. Поворовывать начал Рубакин, сменял наши плащпалатки на самогонку, пакостил по мелочам. Мы предупредили взводного, он орал на Рубакина, грозился выгнать его из взвода, но потом они помирились, напились и передрались. Рубакин посадил Кольку на кумпол и повредил ему серебряный зуб. Смеху и потехи было много, но однажды, в очень мокрую студеную пору, Рубакин принес с кухни водку на всех нас, и они ее с Колькой выпили.
Помкомвзвода Монахов, серьезный человек, вместе со старыми солдатами зазвали Кольку в лесок, на полянку, и, когда бойцы сомкнулись вокруг Кольки-дзыка, он кротко произнес:
- В лицо не бейте, синяки буюут. Афыцэр я всешки...
Расхотелось мужикам бить Кольку-дзыка. Они изволохали Рубакина и дали ему лопату, Кольку ж снова взяли на коллективное обслуживание.