На радостях он сбыл свое выходное обмундирование, поил нас самогонкой и шумел:

- За Колькой не пропадет! Колька за солдата душу отдаст... А ты лучше уйди с глаз моих, рыло! - скрипел он зубами на Рубакина, но когда тот запел: "Моя любовь не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня", "Довольно неверных писем, пущай их пламя жаркое сожжет" и "Мы с тобой случайно в жизни встретились, оттого так рано разошлись, мы простого счастья не заметили и не знали, что такое жись", Колька полез к пройдохе Рубакину целоваться, укусил его за щеку, лупцевал кулаком по голове: - А-а, га-ад! А-а, рыло каторжное! Знает, чем взводного облапошить! Промзил душу!..

Но в услужение Кольке-дзыку мы Рубакина не вернули, он покопал, покопал землю, потаскал, потаскал тяжести, поработал, поработал, да и исчез куда-то искать жизнь и войну полегче.

Колька ж воевал где ему выпало воевать, и по-прежнему не получал ни повышений, ни наград. Всё так же часто его ругали и затыкались им где только можно, помыкали все кому не лень, командир дивизиона все так же при случае и без случая повторял брезгливо:

- Кто ты такой? Какая мать тебя родила? Ты офицер или не офицер?!

- Взводный. Ванька я взводный! - разозлившись, огрызался Колька, а чаще отмалчивался и потом душу на нас отводил: - Ннамать, - кричал, - мне...

И все же Колька-дзык щупал, щупал и нащупал свое место на войне. Сделался квартирмейстером и в населенных пунктах, отбитых у врага, умело определял штаб дивизии для работы и отдыха, сжевывая слово "дивизион" так, что получалось слово "дивизия", круто распоряжался:

- Помещение для штаба дизии.

А еще он где-то приобрел кучку погонов разных родов войск, но скоро уяснил, что самые действенные погоны - с малиновой окантовкой. Артбригада, в которую он попал, была резервом главного командования, и ее мотали все и эксплуатировали как могли.

Главное, в такое-то время бригада должна быть неукоснительно в таком-то месте и ждать наизготовке, когда прорвавшиеся где-то немцы танками и пехтурой навалятся на нее.