Вилли тихо присвистнул. Он заметил, что Модести огорчилась, как и Вилли, она подумала об агентах — о мужчинах и женщинах, которые жили нормальной, хоть и довольно бесцветной жизнью восточных берлинцев и должны были продолжать в том же духе, пока резкое обострение политической ситуации не призвало бы их к действиям…

В лучшем случае они были обречены на долгое, унылое существование в сером мире восточногерманского социализма, в худшем — на пытки и смерть. Трудно сказать, почему они соглашались на подобную работу, но поскольку они все же принимали такое решение, то по крайней мере заслуживали того, чтобы ими по возможности дорожили и не приносили в жертву без надобности.

— Если Таррант уйдет, — снова заговорил Фрейзер, — то наш департамент потеряет лучшего шефа. Это плохо, но нам не впервые наносить себе такие удары. Кроме того, если Таррант уйдет, на его место придет другой и спокойно выполнит этот приказ. Он будет из кожи вон лезть, чтобы чертов японский специалист по кори и коклюшу перебрался через стену, а что Рыжков сожрет всех наших — ему наплевать. — Фрейзер уставился в стакан и буркнул: — Я был там, приятного мало…

— Хотите, чтобы мы что-то сделали? — спросила его Модести.

Фрейзер отозвался кривой, мрачной улыбкой. Он вдруг почувствовал усталость.

— Даже не знаю, что тут вообще можно сделать, — ответил он. — Я решил поделиться с вами случившимся — вдруг вы подскажете, как можно спасти этих несчастных доверчивых бедняг в Берлине…

Наступило долгое молчание. Когда Фрейзер поднял взгляд, то увидел, что Вилли оперся на стену у камина и смотрит на Модести с каким-то комическим вопрошающим видом. Казалось, они молча обмениваются какими-то забавными репликами.