...Как-то в грозовую ночь, когда молнии резали небо и даже кот с мяуканьем скребся со двора в дверь. Николка проснулся и увидел в горнице две освещенные молнией фигуры: дядю Тихона и мать. Они сидели на разных табуретках и вели какую-то, видно, длинную беседу. Мать говорила сухим ровным голосом, а дядя Тихон горячился, отчего голос его вздрагивал и перескакивал с низких нот на высокие.

- Нельзя так, Варюха, - убеждал дядя Тихон, - пора бы уж этого вертопраха навек позабыть.

- Он им отец, Тихон, - громким шепотом возражала мать.

- Да какой же он им отец, если они в глаза его не видели! Да и муж тебе какой?! Ты первая баба иа селе, ударница лучшая. А он - кто? Кто, я тебя спрашиваю?

Кулацкий племянник, жалкий гармонист в клубе - два прихлопа, три притопа! Да и знать ведь тебя не хочет.

Эх, Варюха! Дорого ты поплатилась за эти черные брови.

- Не я одна, - горько вздохнула мать.

- Вот и пора бы об этом позабыть, - настаивал дядя Тихон. - Надо все сызнова начать. Я же к тебе посерьезному, не на баловство какое-нибудь зову. Или мне не веришь?

- Верю, Тиша, - сказала мать и поперхнулась каким-то незнакомым Николке сдавленным грудным смешком. - Ты же весь добрый и светлый. Совсем как большой ребенок. Только прости меня на неласковом слове:

не хочу я второй раз судьбу свою испытывать, не хочу.

- Это ты твердо? - глухо переспросил Тихон.

- Твердо, - решительно подтвердила мать. - И не падо больше меня пытать.

- Ну тогда прощевай. - Дядя Тихон поднялся с тяжелым вздохом и, натыкаясь на табуретки, шагнул в сени. Звякнуло опрокинутое ведро, лязгнула на двери щеколда. А мать, оставшись одна, вдруг горько л както безысходно заплакала. Николке захотелось её утешить, и он стал было спускать с кровати босые ноги, но вдруг подумал, что нельзя ему сейчас вмешиваться в этот не во всем понятный ему разговор, и удержался от первого порыва.