В это время ко мне подбежал Алексей Каштанов, он знал немецкий язык, и шепнул:

— Егеря рядом.

— Откуда ты взял?

— Я был на левом фланге. Мы слышали, как их офицер кричал: “Кто повернёт назад — расстреляю! Русских надо уничтожить до ночи!”

То, что произошло вслед за этим, подтвердило его сведения.

С неистовыми криками: “Аля-ля!”, цепляясь за камни, егеря упорно лезли вверх.

Дальше медлить было нельзя. Люди ждут команды.

— Агафонов — уничтожим пулемёты! Курносенко, Бабиков — прикрыть отход. Остальным — к Шелавину.

В моём диске остались последние патроны. Поднимаюсь во весь рост, вижу две головы немецких пулемётчиков и нажимаю спусковой крючок. Пулемётчики нырнули за камень, и Семён Агафонов тотчас метнул туда гранату.

Мы прорвали внутреннее кольцо окружения. Наш путь лежал через простреливаемую егерями лощину. Выход к лощине преграждал неумолчно строчивший из блиндажа пулемёт. И тут вперёд выступил Юрий Михеев.

— Товарищ старшина, прикажите приготовить мне связку гранат. Я в левую руку ранен. А правая…

Он поднимает сжатую в кулак правую руку, ждёт, что я отвечу. А я думаю, что для такой связки каждый должен будет отдать свою последнюю гранату. Но другого выхода нет. Лучший гранатомётчик первым заявил о своём праве пойти на уничтожение вражеского блиндажа, о праве отомстить за смерть товарищей.

И Юрий Михеев пополз со связкой гранат.

Слышен хлопок ракетницы, и синий мерцающий свет озаряет лощину и приникшую к валуну фигуру разведчика. И вдруг Юрий вскакивает. Волоча ногу, он бежит вперёд, потом припадает на правое колено, замахивается и сильно кидает связку гранат. Она ещё летит в воздухе, а он уже падает, сражённый очередью вражеского пулемёта…

Взрыв блиндажа отозвался в горах многократным эхом.

Так салютовал нам, живым, последний из погибших на Могильном разведчик.

Мы пересекли лощину и ушли в сторону моря. Нас оставалось восемь: двое здоровых и шестеро раненых.