А мне вспомнились первые месяцы войны, когда мимо окраин нашего подмосковного поселка вдоль Ярославского шоссе гнали стада скота и шли подводы с беженцами из Белоруссии, Украины и западных районов России. Усталые, запылённые люди не знали, где найдут себе пристанище и когда остановят немца. Мог ли я себе представить, что через три года, в далёкой Венгрии, я буду наблюдать уже немецких беженцев. Но радости особой не было: страдания и боль человеческие похожи и не зависят от национальности.

Приближался новый, 1945 год. Работа моя на аэродроме заключалась в обеспечении авиационной техники горюче-смазочными материалами, и тут были свои трудности. Ведь малейшая ошибка в составлении смесей могла грозить катастрофой самолету, срывом боевого задания. А в условиях близкого фронта, нерегулярности поставок горючего и присадок к нему приходилось иной раз идти на разные хитрости, решать сложные задачи. Но справлялись. Со стороны самолетов до нас долетал гул работающих двигателей. Авиамеханики опробовали моторы, затем доливали горючее в бензобаки по самую горловину, пилоты занимали места в кабинах, проверяли работу приборов, выруливали на старт и взлетали. Парами и звеньями над нами проносились истребители Ла-5 или штурмовики Ил-2. Раздавались редкие хлопки — это пилоты проверяли короткими очередями работу бортовых пулеметов и уходили на боевое задание.

Иногда вылеты самолетов на задания заканчивались к обеду, случалась и нелетная погода. Наступала передышка. Хотя физически я не очень уставал, но все же постоянно чувствовалась нервная нагрузка, и в такие дни наступало некоторое облегчение. Местные шутники говорили: “гвардейская погодка”. Был в ходу и куплет из перефразированной популярной песенки военной поры “Огонёк”. Он звучал примерно так: “А врага ненавистного пусть пехота добьёт, а погода нелётная — не пускают в полёт”. Вариант механиков выглядел так: “А погода нелётная — зачехляй самолет”.