Это был самый опасный участок дороги. Слева, метрах в двадцати пяти от дороги, стояли две реактивные артиллерийские установки “катюши”. Они со строгой регулярностью вели огонь. Вдаль по направлению к врагу неслись огненные трассы. Расчёты работали неторопливо, но слаженно и чётко. Я впервые увидел “катюши” в действии вблизи. Это было красивое и жутковатое зрелище.

Справа от дороги реактивные установки прикрывала одинокая зенитка. Наводчик лихорадочно крутил маховики, поворачивая ствол орудия и пытаясь поймать в прицел немецкие самолёты. Он фактически был открыт и беззащитен. Ему оставалось только верить в удачу. “Фоккеры” заходили один за другим. Их главной целью были “катюши”. “Фоккеры” проносились над нами очень низко, пожалуй, метрах в десяти над землей. Через фонарь кабины были хорошо видны силуэты пилотов в шлемах с очками.

В этот момент наводчику зенитки удалось сбить “фоккер”! Самолёт резко клюнул носом и вонзился в землю. Глухой взрыв и… пламя охватило машину. “Одним меньше. Молодец!” — отметил я про себя.

Мы двинулись дальше. Километрах в пятнадцати от переправы мы подобрали голосовавшего лейтенанта-артиллериста. Лейтенант был ранен осколком снаряда уже на излете. Осколок — искорёженный, с острыми краями кусок металла, — прорвав его шинель и гимнастёрку, вонзился в тело и торчал наружу сантиметров на пять. Лейтенант ещё не отошёл от боя. Посыпались вопросы:

— Почему отступаем?!

— У них танки. Прут и прут… а второй линии обороны нету…

В тот день нашей авиации не было совсем. По крайней мере, на пути движения нашей отступающей автоколонны не попался ни один наш самолёт. А очень важно было прикрыть артиллеристов — единственную тогда силу, способную ослабить удар немецкого танкового тарана. И вот память снова и снова возвращает меня в те дни.