Небесный хор, что сумрачен и гулок,

И шелест крыл… И отскрипевший сук.

И ясень, затенивший переулок.

Как близко всё!

Как ясного ясней!

“Кукушка”-паровоз, смешной и юркий,

Какая мостовая! — а по ней

Какой же чудо-обруч гонит Юрка!

Какой возница щёлкает кнутом,

Нас, пацанву настырную, пугая!

Какой там дом!

Какие в доме том

Тарелки и ножи! И жизнь другая.

Там весело трезвонит телефон -

Да, те-ле-фон -

как много в этом звуке!

Хозяйкин лик в портретах повторён,

И патефон рыдает о разлуке.

Его за ручку можно покрутить -

Тебе дадут, ты ночью в сад не лазил…

А женщина крючком зацепит нить:

— Что не растёшь? Старик Сазонов сглазил?..

Мне в то виденье хочется шагнуть,

Помочь настроить примус тёте Клаве

И градусник разбить, чтоб видеть: ртуть -

Серебряная пыль в златой оправе.

Чтобы слились в мгновенье много дней,

Чтоб вслед шептали:

— Наш он… здешний… местный…

Чтобы с годами сделались слышней

И веток перестук,

и хор небесный…

В двадцатом столетии…

В двадцатом столетии… О, времена,

Когда не спешат предаваться итогу!.. -

В двадцатом столетье осталась страна,

Меня снарядившая в эту дорогу.

И первая ёлка, и первая боль

От первого “нет” тихой женщины Оли,

И сломанный, глухо звучащий бемоль,

И боль, заглушившая эти бемоли.

Все там, где подходит к тебе медсестра,

И утро безрадостно пахнет карболкой.

А руки не могут уже без пера,

Как недруг не может без гадости колкой.

В двадцатом столетии… Речка течёт.

В канаве, у мостика, квакают жабы.

Мустыгин сравнял наконец-таки счёт,

И нам до свистка продержаться хотя бы…

А вечером Климова в роли Стюарт,

И ты, за два месяца взявший билеты,