Представить не можешь тот будущий март,

Когда к ней в гримёрку придёшь из газеты.

В двадцатом столетии… Горе уму,

Когда этот ум существует для горя,

Впотьмах приближая вселенскую тьму

И вторя вселенскому ужасу, вторя…

Так дай же мне руку!.. Спокойней вдвоём

Под суетным, дерзостным небом Отчизны.

Мы вместе пришли сюда, вместе уйдём,

И в сердце ни горечи, ни укоризны.

* * *

Людмиле Завее

Опять грядёт зима… И в холоде берёз,

Невидимо пока, родится содроганье.

Тот свет, что нёс в зрачках, но всё же не донёс, -

Лишь отблеск…

Непокой…

Лишь редкое мерцанье.

Опять недолог день… Бредёшь меж тьмы и тьмы.

Подмёрзшая листва железит по брусчатке.

Подпёртые стволы облезлы и хромы,

А мокрые дома бесформенны и шатки.

В сквозной дали аллей туманен каждый звук -

Пузырится, кружит в мельканье ошалелом.

И лишь одна душа, предвестница разлук,

Тиха и не видна,

как белое на белом…

* * *

Заскорузлый пейзаж. Захолустье.

До дрезины четыре часа.

И подёрнуты бронзовой грустью

Улетающих птиц голоса.

Что поделаешь? Тягостно. Осень.

Всё влажнее у тропки трава.

И назад несказанное просят,

И кружатся листами слова.

Всё смешалось — смешки, разговоры

Обо всём и опять ни о чём.

Только стали угрюмее взоры,

Только тень за горбатым плечом.

Только вечно охочий до драки

Пьяный Филя рыдает в жилет.

Да несутся четыре собаки

За последней машиной вослед…

* * *

То — неволя, и это — неволя,

И такие пошли времена,

Что стоишь средь пустынного поля

И гадаешь — а где же страна?

Отлетела… Уплыла… Умчалась,

С бездной бросив один на один.

Только в тихой молитве осталась,