Лет через двадцать после войны вспомнилась мне одна история далекой поры. Вспомнилась, и я поехал.

От Москвы это недалеко. Рижская железная дорога (бывшая Виндавская, Ржевская), шесть часов езды - станция Оленино, час-полтора на рейсовом автобусе - село Холмец, а в километре - нужная мне деревня. В тех местах в середине февраля - начале марта 1942 года наступала наша 158-я стрелковая дивизия. Ей надлежало перерубить Торопецкий большак, затем - железную дорогу. К сожалению, решить задачу до конца не удалось. Выйдя в тыл ржевско-сычевской группировке, мы остались без путей подвоза. Артиллеристов и минометчиков ограничил лимит. Без их огневой поддержки на крутых заснеженных склонах - подступах к большаку - редели наступавшие батальоны. Стрелявшие из-за бугров немецкие батареи оставались неподавленными. “Юнкерсы” и “мессеры” бомбили и обстреливали с утра дотемна. Из амбразур, прорезанных в стенах крестьянских изб, били крупнокалиберные пулеметы. В лютый мороз согревали нас лишь теплые летние названия освобожденных деревень: Васильки, Подсосенки, Яблонька.

Помогал нам, и крепко, некто Быстров. Житель Карзанова, деревни в ближнем тылу врага. Как удавалось ему, немецкому старосте, передавать важные разведданные, знали немногие. Разве лишь те, кто метельными ночами, в маскхалатах, ползком добирались до “нейтралки” к торчавшему из снега камню и приносили оттуда упрятанный в гильзу клочок бумаги. Эти исписанные, исчерченные чернильным карандашом клочки тщательно изучались, на штабные карты ложились новые отметки. И точнее стреляли орудия, все чаще разведчики, уничтожая сторожевое охранение, притаскивали “языков”.

В последнем донесении Быстрова разглядели условную закорючку - знак опасности. Карзановский староста извещал, что его заподозрили. Чем это грозит, понятно: немедленно расстреляют или замучают в контрразведке. Проблема: как спасти Быстрова? Его самого и его жену. А вызволить их - ни малейшей возможности. Так как же?