Запой продолжался два дня. На третий день, проснувшись утром, Саша Ананько стала по привычке звать:

- Ксюша! Ксюша! - но Ксюша не отзывалась. Тихо было в доме. Даже сыновья, хоть и маленькие, а и те вели себя как взрослые, - куда-то испарились. - Ксюша!

И тут Саша Ананько вспомнила. Не в силах сдержаться, захлюпала носом. И так много нахлюпала слез, что грязная, с серой наволочкой, подушка оказалась мокрой. Шатаясь от тупой внутренней обиды, от усталости, от слабости и слез, она оделась и побрела к цыганке. Побрела с одной-единственной целью - просить, чтобы та отдала ей дочку.

А уж она, Александра Викторовна Ананько, вдребезги расшибется, но добудет деньги и вернет их цыганке. И то, что надо сверх суммы - в погашение "морального ущерба", как принято говорить у современных бизнесменов, - она тоже вернет.

Но цыганка о ребенке и слышать не хотела.

- Об этом, милая, надо было думать раньше, - заявила она и закрыла перед несчастной Сашей, от которой на добрых пятнадцать метров разило перегаром, дверь.

Саша Ананько так и захлебнулась собственными слезами. Поразмышляв, она отправилась в милицию - жаловаться на цыганку, на себя, на непутевую свою жизнь, на детей, на то, что у нее нет будущего.

Заявление у Саши Ананько в милиции приняли и... незамедлительно завели уголовное дело. На нее же, на Сашу Ананько. Саша, узнав об этом, посерела от страха. Придерживая пальцами пляшущие губы, она пробовала уговорить милицейского следователя:

- Как же так, а? Я же сама пришла, добровольно... Вот если бы я скрыла... Да мало ли чего не бывает по пьянке! Вы же сами все хорошо знаете...

Она еще что-то бормотала, но следователь не слушал ее - писал что-то на листе бумаги. Саша Ананько понимала: бумага эта очень опасная. Надо было каким-то способом остановить следователя, и она выдвинула последний аргумент:

- Может, не надо, а? Не надо никаких бумаг, а? У меня же на руках еще двое детей! Сыновья!