- Куда уж серьезнее. - Саша ощутила, как голос у нее дрогнул и сделался горьким. - Кормить не на что, денег нет... Муж лежит в больнице, когда выйдет - неведомо... - Мужем Саша Ананько называла своего сожителя Сергея Валентиновича Евсеева. - Вот...

- Пьет муж-то? - спросила цыганка.

- Пьет, - горьким голосом отозвалась Саша, - а куда ж он денется? Пьет, лихоимец! Ни ребенка ему не жалко, - она приподняла ватный куль с Ксюшкой, - ни меня! - Саша униженно посмотрела на цыганку.

Она знала, что цыганам всегда нужны дети, чтобы шариться по вагонам, забираться в чужие карманы, просить милостыню, продавать медные безделушки, выдавая их за золотые, горланить в случае опасности и мигом проваливаться сквозь землю, если эта опасность реальная.

- И за сколько же ты хочешь продать? - спросила цыганка.

- За полмиллиона, - ни с того ни с сего бухнула Саша Ананько. Откуда возникла эта цифра, она не знала.

- Полмиллиона много. Сто пятьдесят тысяч - красная цена.

Сговорились на странной сумме в двести тринадцать тысяч рублей. Сто шестьдесят тысяч Саша Ананько получила сразу, а остальные Боброва предложила выплатить позже.

Саша Ананько согласилась. Главное, что есть у нее деньги! Она покрутила в воздухе рукой с зажатыми в ней кредитками. На сто шестьдесят тысяч можно не только водку, можно даже коньяк купить. Французский!

- Пиши расписку! - потребовала цыганка.

Саша Ананько прыгающими корявыми буквами написала, что она получила столько-то денег из рук гражданки такой-то... Тут же всплакнула малость: все-таки Ксюшка - родная кровь.

Уйдя от цыганки, Саша Ананько направилась в магазин и, смеясь от радости, от необыкновенной легкости, возникшей у нее на душе, набрала водки самой разной, с разными этикетками, словно бы потом собралась эти этикетки отклеить - и вообще, коллекционировать их, складывать в коробку с фантиками. О Ксюшке, о том, что с ней будет, Саша не думала.