Не таков был Шабуров раньше, когда были живы его жена и пятнадцатилетняя дочь. До того дня, когда в его квартиру на Литейном попал снаряд.
К ужину явился и шофер Охапкин. Весело поздоровался со мной, мигом затопил погасшую печь. Жаря на сковороде картошку, с упоением толковал о докторше из медсанбата, которая якобы влюблена в него до безумия.
- Врешь ты, - равнодушно бросил Шабуров. - Врешь ты все, Николай.
- Я вру?
Юное лицо Коли с пушком на мягком подбородке выражает искреннюю обиду.
- Фантазирую когда... Щуть-щуть, - Коля лукаво ухмыляется. - А врать не вру. Спросите: есть в медсанбате докторша Быстрова? Все тощно...
- Быстрова, может, и есть, - скучным голосом откликается Шабуров. - А ты все-таки заливаешь.
Что и говорить, на редкость разные люди собраны прихотью войны на нашей звуковке!
- Нынче вещать не будем, - объявил Шабуров, когда мы принялись за еду. - Танки дорогу перепахали.
Больше он ничего не сказал, пока мы ели картошку, пили чай с клюквенным экстрактом, горьковатым от сахарина, и толковали о разных вещах. О штурме Саморядовки, который начнется не сегодня-завтра. О трофейном сухом спирте, подобранном Колей, - к его огорчению, этот проклятый фрицевский спирт нельзя пить. Но больше всего, конечно, мы говорили об убитом немце.
После ужина Михальская собралась в путь. Я вышел с ней.
- Шабуров доволен, - сказала она. - С вами ему легче, Саша, я понимаю.
- Со мной? - удивился я.
- Сперва я думала, что он завидует мне. Ну, зрелище чужого благополучия...
Война не отняла у нее близких, вот что она имела в виду. Ее родные живы, перебрались из Киева в глубокий тыл, куда-то за Урал.
- Нет, Шабуров не злой человек, - продолжала она. - Не злой. Я сама виновата, Саша. Тормошила его, в душу лезла.