В лесу во тьме передвигались танки, урчали, рылись. С треском, как сухая лучина, сломалось дерево.

- Жена у него, наверно, была тихая, - произнесла Юлия Павловна задумчиво. - В мягких тапочках, фланелевом халате, смирная, уютная северяночка.

Мы стояли на шоссе, на ветру. Михальская обминала в пальцах папиросу.

- Э, нет! - Она выхватила у меня спички. - Лучше уж я сама.

Попутный грузовик взял ее. Я не спеша шагал обратно. Под сенью леса остановился, нащупал в кармане коробок, он был еще теплый и, как мне показалось, от тепла ее рук.

3

Утром примчался майор Лобода.

Первым заслышал начальника Охапкин. Он готовил завтрак на дымящей печурке, вытирал слезы засаленным рукавом ватной куртки - и вдруг застыл.

- Майор ругается! - произнес он шепотом, почти торжественно.

Снаружи трещало, лесным чудищем шел, ломая заросли, танк. Но Коля не ошибся. Через минуту мы все услышали голос майора.

Я открыл дверцу пошире. Лобода не ругался, он зычно здоровался с кем-то.

- Ну, все! - молвил Охапкин. - Влетит нам, товарищ капитан, за то, что не вещали.

Теперь Лобода двигался к нам. Невысокий, лысоватый, полный; походка вразвалочку; по виду он ничего не унаследовал от своих предков запорожцев. Но голосище! Вероятно, с таким точно рыком скакал на коне его прапрадед, наводя ужас на панов.

- Здорово, хлопцы! - громыхнул майор, влезая в машину. - Спали?

Наше "здравия желаю" получилось нестройным: Шабуров брился, я спросонок продирал глаза.

Звуковка не работала ночью, это было ясно без всяких слов. Мы потому и проснулись так рано. Охапкин подмигнул мне.

- Оладьи, товарищ майор! - заявил он. - Ваши любимые.

Он, сияя, смотрел на Лободу. Оладьи - конек Коли-повара, его неизменный шедевр. Он искренне пытался отвести от нас грозу.

Шабуров сполоснул лицо, вытер его, надел портупею. Он проделывал все это медленно, даже, пожалуй, медленнее, чем обычно.