По этому пункту, как и по многим другим, мы были всегда единомысленны с редактором "Гражданина", и он еще в еженедельном издании всегда охотно печатал многие из тех статей моих, за которые я от разных известных лиц получил столько лестных прозвищ: "мистик на хищной подкладке" (от г. Стасюлевича); "самоуверенный невеглас" (от г. Лескова); "фанатик-фанариот" (от И. С. Аксакова); "Ив. Як. Корейша" (кажется, от г. Родзевича . в "Московском" недолговечном "телеграфе") и т. д.

Как же быть теперь, когда я, желая всевозможных успехов новому "Гражданину", согласен только отчасти с передовой статьей № 8, которая озаглавлена "Наши слабости"?!

Что же мне делать, если я, находя совершенно правильною ту основную мысль этой статьи, что "наш путь был так прост и ясен" (во всех делах наших исходить из учения Церкви), — вместе с тем не могу понять, каким образом это может относиться к возвышению Германии, например? Как мне быть, если я хочу доказать другим то, что для меня было ясно с 71-го года, — именно то, что возвышение Германии для нас в высшей степени выгодно потому, что расстроило раз навсегда прежние условия европейского равновесия?

Чтобы лучше видеть и объяснить другим, что выгодно и невыгодно для России, надо прежде всего дать себе ясный отчет в том идеале, который имеешь в виду для своей отчизны. Благоденствие? Равенство? Свобода? Богатство, слава? Сохранение церковной святыни до скончания века? Наконец нечто совсем особое, например, создание и развитие своей культуры на всех, по возможности, поприщах независимой от европейской, на нее непохожей, отличной от нее настолько, например, насколько Персия Камбиза и Ксеркса была не похожа на современные ей греческие республики, или настолько, насколько Рим был не похож на подчиненные ему впоследствии восточные царства, или, наконец, настолько, насколько романо-германский мир отличался и от предшествовавшего ему языческого Рима, и от современной ему вначале Византии.