— Я тебе все сказал, понял? Иди и больше не приставай. Смотри, как бы не пришлось вопрос о твоей дисциплине на комитете ставить. Эх ты, а ещё председатель дисциплинарного суда…

Хотел я просить поддержки у секретаря укома партии, но не успел. Женя однажды сам вызвал меня к себе, кивнул взлохмаченной головой на стул возле стола и с необычной для него озабоченностью проворчал:

— Садись. Есть серьёзный разговор.

Он несколько раз прошёлся по комнате, о чем-то раздумывая и смешно пожёвывая губами, наконец подошёл ко мне, опустил на моё плечо тяжёлую руку:

— Ты, конечно, знаешь, что в прифронтовой полосе, в том числе и у нас в Липецке, создаются органы Чрезвычайной Комиссии?

— Знаю, — кивнул я.

— И что это за комиссия, тоже знаешь?

— Конечно: Чрезвычайная Комиссия по борьбе о контрреволюцией. Разве не так?

— Так. А раз так, то тебе, как секретарю укомола, должно быть известно, что наша ЧК уже начала работать.

— Тоже не новость, — едва удержался я от улыбки, удивляясь, чего ради Адамову вздумалось вдаваться в такие подробности. — Только вчера в укоме партии разговаривал с товарищем Матисоном. Он сам сказал, что работает в ЧК.

— Вот-вот, — подхватил Женя, — в ЧК. И не просто в Липецкой уездной Чрезвычайной Комиссии, а в межрайонной, понял?

— Ничего не понял! — чистосердечно признался я. — Мне-то до всего этого какое дело?

Адамов прошёл на своё место за столом, сел на стул, внимательно посмотрел на меня, словно видел впервые. Наконец сказал, многозначительно постукав карандашом по вороху бумаг.

— Какое, спрашиваешь, дело? А вот какое: в ЧК, дорогой товарищ, иной раз бывает труднее, чем на фронте. Поэтому и направляют туда на работу самых проверенных людей. В том числе и комсомольцев. И мы должны послать своего человека. Из укомола. Пойдёшь?

Это было для меня так неожиданно, что я подался к столу:

— Меня послать?