Говоря это, Агния Васильевна медленно двигалась к койке Антипина, и тон ее и выражение лица заметно менялись. Возле Антипина она пробыла недолго и все время уводила глаза. А он ловил ее взгляд, не умеющий и все-таки часто вынужденный врать.

- Вас переведут в другую палату, - оказала Агния Васильевна, помолчала. - В отдельную.

- В изолятор?

- Нет-нет, что вы! Просто в отдельную палату. Там тише, теплей. Удобней там...

Антипин все понял, попробовал бороться, отстоять еще что-то:

- Зачем же? Мне здесь хорошо. Ребята все свои... привык я к ним. Гусаков, товарищ старшина, однополчанин... ребятишки вон молоденькие! Веселые. Мне здесь глянется... - торопился Антипин, видя, что Агния Васильевна поднялась и собирается уходить от его койки.

В палате сделалось тихо. Так тихо при мне еще ни разу не было.

Агния Васильевна остановилась возле койки моего соседа.

- Ну, а тут все пече?

- Пече, доктор, ох, пече...

- Шов рубцуется нормально. В палату выздоравливающих! Она у нас самая холодная. Чтоб не пекло! - Что-то неприятное, свойственное только докторам и веем тем, кто может беспрепятственно властвовать над людьми и распоряжаться их судьбами, появилось в голосе Агнии Васильевны. Я ее такую не любил, боялся и потому затаился под одеялом и не дыбился уж ей встречно.

- Та як же ж?.. Та ж болыть! И так пече. Так пече... - ныл мой сосед.

Но Агния Васильевна ровно бы и не слышала его. Сдернула с меня одеяло, послушала, велела показать язык.

- Покурил?! - Я опустил покаянно голову. - Разве от хлороформа мало обалдел? Могу добавить!

- Н-не! - испугался я. - Ну его! Что-то похожее на улыбку тронуло сухие губы Агнии Васильевны, и пенсне сверкнуло приветливей.

- Ходить когда разрешите? - осмелел я.

- Сие зависит от тебя. Будешь смирно лежать - скоро, прыгать станешь - полежишь.