Ему внимают, открывши рот, четверо контуженых - этим хоть что говори, они все слушают и ничего не понимают, а пытаются по губам угадать - что к чему.

Интересное вот тоже свойство с людьми происходит - отшибет память человеку, я он впадет в детство, не только умственно, но и телесно, глядишь сзади: стоит школьник в кальсонах, шея тонкая, затылок, кот у петуха, даже и кость наружу, ручонки в кисти плоские, плечи узенькие, грудь запала.

"Как сюда ребятишки-то затесались?" - подумаешь. Но, глядьпоглядь, человек-то в морщинах, на пятках старые мозоли известью взялись, кожа с них сходит, от годов сутулится человек, а взгляд младенчески несмышленый, пытающийся что-то осознать... Сестры и няни зовут их: "Ребятишки, ребятишки..."

Два белоруса, поддерживая друг дружку, лепятся к стене возле карты. Ну, эти хоть кого слушать готовы и верить чему угодно. Оба они счастливые - недавно из освобожденного города Витебска впервые за три года письма получили! Плакали, обнимались, за сестрами гонялись, чтобы и их обнять и поцеловать. А те Агнии Васильевны боятся - еще подумает чего, с работы прогонит, недаром кличут ее Огнея! Огнеика! Огнюха! С Огнюхой не забалуешься!

- Так то ж выходиць?.. - после долгого обдумывания задает добровольному политруку-политинформатору вопрос один из белорусов. - У тым логове скоро наши будуць?

Но не успевает "политинформатор" подтянуть кальсоны, сползающие со впалого живота и ответить умственно, с достоинством на вопрос, как находится человек, вся и всех подвергающий сомнению.

- Держи хлебало шире! Он у себя даст прикурить, немец-то!

- То ж ня дай бог у конце войны загинуць! - простовато высказывает таимую многими про себя тревожную мысль второй белорус. - Ня дай бог!..

Махорочный дым слоями плавает по коридору. На подоконнике двое контуженых, еще не выучившихся, говорить и писать, но уже наловчившихся играть в шашки "в Чапаева", - это когда щелчками выбивают строй шашек противника, сражаются на щелчки по лбу.