- Когда и выучился?

Рюрик отвечает не сразу, напускает на себя важность, неспешно скручивает цигарку, ну вce-все делает степенно, важно, а ведь такой же оголец, как и я, и, главное, знает ведь, что никакого действия этот солидный кураж на меня не производит, а вот поди ж ты, кочевряжится! Видать, такая уж порода у этих саратовских брехунов!

- У нас, у саратовских, знашь как?!

- Ну, как? - гляжу я на него, ухмыляюсь.

- А вот так! Родится малый - ему ни побрякушек, ни игрушек, а сразу гармонь в руки и пошло: "Я не знаю, как у вас, а у нас, в Саратове, девяноста лет старухи шухерят с ребятами!.." - Рюрик аж заподпрыгивал, аж задом об койку заколотил так, что пружины забрякали.

- Трепло! - сказал я, отобрал у него цигарку, дотянул, погляделся в кругленькое зеркальце, лежавшее на тумбочке Рюрика, поплевал .на ладонь, приплюснул ерша на маковке и отправился "к себе" - обдумывать положение,

В коридоре госпиталя реденько светят повешенные на стены керосиновые лампешки с большей частью побитыми стеклами, а то и вовсе без стекол.

Копотно, людно. Пахнет горелой соляркой, карболкой, иодом, хлороформом, гниющим человеческим мясом и кровью.

Нынче этакое скопище запахов изысканно называют "букетом".

Но ещё смешанней, еще запутанней и разнообразней коридорный треп - этакая "мыслительная разминка" перед сном, короче - самая настоящая трепотня людей, без дела слоняющихся из угла в угол.

Вот возле школьной карты, истыканной спичками, изрисованной намусленными карандашами и разными чернилами, сошлись "стратеги". С видом если не заправского преподавателя академии, то хоть заместителя по политчасти, директора нашей школы ФЗО - человек в кальсонах и с желтушно цветущими глазами водит по карте пальцем:

- Главное препятствие на нашем пути: Висла и Одер. Героические наши войска уже один из этих рубежей одолели и ведут неукротимое давление с Сандомирского плацдарма - и лагерь хищного врага трещит по всем швам!..