- Чё это? Тьфу!

Лида положила ладонь на лоб танкиста, и он сморился, обмяк под ее ладонью. Я-то знаю, помню прикосновение этой ладони! Лучше всякой процедуры. Может, даже лучше всякого лекарства эта маленькая прохладная ладонь.

- Ax, ребятишки, как я устала, если б вы знали! пожаловалась Лида мне и Рюрику. - Такие дежурства иногда выпадают... такие!..

- К Афоне нельзя? - прохрипел Гусаков.

- Нельзя! Вам сказано!

- А он живой?

- Живой-живой! Господи! Что я вас, обманывать стану?!

Гусаков отвернул голову, скрипнул зубами, засыпая, - каким-то снотворным, видать, угомонила его Лида.

- Ну, я пойду, ребятишки! - вздохнула Лида и посидела еще маленько. - Не хулиганите тут без меня?

- Анделы! - просвистел шепот Рюрика.

- Вы у меня молодцы! - Лида поочередно потрепала меня и Рюрика по отросшему волосью. - Хуже будет, - кивнула она на танкиста, - зовите. Свет совсем не тушите: во тьме раненые хуже себя чувствуют. Хотя, что это я? Вы ведь все знаете, - и она еще раз дотронулась до меня и до Рюрика и пошла из палаты. И так пошла, что вот хоть верьте, хоть нет, я едва не разревелся: такая она была худенькая, усталая, такая жалостная - ну спасу нет никакого!

Вот так штука!

Оказывается, голос мой растревожил не одних контуженных! Он достиг ценителя и проповедника искусств - культурницы Ирочки, которая немедленно мобилизовала меня в самодеятельность. После недолгого сопротивления я согласился петь для народа, робко надеясь, что уж если не чубом, то песнями своими покорю кой-кого.

И вот стою я в палате выздоравливающих (здесь а прежние времена был школьный спортзал) и под баян пою грустную-грустную пеоню:

Не надейся, рыбак, на погоду,

А надейся на парус тугой.

Не надейся на тихую воду,

Острый камень лежит под водой...

Я и раньше участвовал в самодеятельности и даже приз однажды получил на районной олимпиаде - коробку шоколадных конфет.