- Живу, - коротко ответил я, глядя на лампу, которую забыла погасить Лида. "Где она сейчас? Сменилась или нет? Хорошо быть ходячим".

- Курить будешь? - опять полез с вопросом Рюрик.

- Без курева тошно.

- А я, братцы, закурю, - испрашивая у всех разом разрешения, сказал Рюрик.

Никто ему не ответил. Через минуту в палате хорошо запахло табаком, и ненадолго пропала палатная вонь, в которой смешались все запахи, какие только бывают в больницах.

Утренняя разминка продолжалась, шел ленивый трёп, и ожидание няни с тазом для умывания, и позднее - завтрака.

- И что за сторона такая? Мокрень и мокрень! - жаловался старшина Антипин, делая передышки. - Текот и текот, текот и текот! Это ж весь тут отсыреешь. Вот бы меня домой - у нас уж мороз так мороз, жара так жара. И люди не подвидные, хоть в грубости, хоть в ласке нарастопашку. Меня бы домой, а?

Это повторяется изо дня в день - Антипин намекает старшине, чтобы тот выхлопотал эвакуацию в другой, желательно алтайский, госпиталь. Но дела Антипина плохи, ему нельзя и здесь-то шевелиться, даже много разговаривать нельзя, силы его убывают. Старшина Гусаков и все мы это знаем. Потому старшина увиливает от разговора с Антипиным. Он громко, с показной озороватостью, командует:

- Кому что снилось? Докладай!

- Дак чё может нам сниться? Война! Все она, проклятая...

- У меня опять мина в трубе зависала, мучался, мучался, откликается из угла Рюрик.

- Выудили?

- Да уж и не помню.

Худой, непородистой щетиной обметанный мужичонка, из тех, чьей фамилии не узнаешь, имени и роду-племени тоже, пока он не помрет или что-нибудь выдающееся с ним не случится, вдруг подал робкий и смущенный голос от двери.

- А мне баба приснилась. - Мужичонка сделал паузу, я вся палата заинтересованно .насторожилась. - Голая! Прет на меня, понимаешь, и грудя у ей, как мины... - Мужичонка опять прервался, сглотнул слюну.