- Нну-у!!! Дальше-то чего?! Дальше?..

- Дальше? Испугался я. Попятился...

- Э-э-эх! - простонал старшина Гусаков. - Везет мужикам! Хватался бы за мину-то...

- Э-э, нет! - Мужичонка оживился. - Я - сапер! Сдуру за мину не схвачусь. А ну как и рванет!.. Я думаю: такой сон к выздоровленью, братцы, а? - повернул он разговор на серьезное направление.

- 3намо! Баба голая да еще чужая уж зазря не приснится!

Мы с Рюриком и рты пооткрывали - внимаем! Я и про боль, и про наркоз, и про все позабыл, но тут, после долгих попыток все же уселся на кровати мой сосед, отстонался, отхныкался и укоризненно покачал головой:

- Ай-яй-яй! Парубки тут, диты неразумные, а воны таку шкоду размовляють!..

Старшина Гусаков оконфуженно крякнул, прокашлял скрипуче горло и, приподнявшись на локте, нашел меня взглядом:

- Ну как ты там, недорезанный парубок?

- Живу! - коротко, как и Рюрику, ответил я, не опуская глаз с лампы.

"Хорошо-о, - сердился я неизвестно отчего, - очень хорошо! Водички попил, на косыночку посмотрел, пошептался - и рассолодел, готово дело. И до чего я чувствительный, оказывается! Но не на такого напала! Меня, брат, такими штучками не доймешь... Я, брат. Я вот сейчас встану и погашу лампу. Какого черта она горит днем? Керосину много, да? Я вон до фронта на станции работал составителем поездов. Там дальние стрелки иной раз не освещали: керосину не хватало. А тут, видали, палят!"

Я оперся здоровой рукой о кровать, сел, и все пошло передо мной другом: палата, стол с лампой, скуластый Рюрик, у которого ран было столько же, сколько и годов, - девятнадцать....

Постепенно все встало на свои места. Я глянул на Рюрика. Он мне подмигнул. Хорошая у него морда. Нос набок, рот большущий, уши круглые, как у соболя; в треугольнике рубашки виднеется орел с утиным клювом, увлекающий женщину под небеса.

Рюрик знает обо мне все, и я о нем тоже - мы одногодки.