— И как ты это называешь, Зиппора? — спросила мама, показывая на колесо.

— Это колесо, мама.

— А это?

— Это подножка, мама.

— А это?

— Это шпулька, мама.

То, что случилось потом, кажется мне чудом: наш разговор превратился в песню, а я так увлеклась, обучая маму английским названиям, что не заметила, как папа вышел и вернулся со своей скрипкой, и вдруг наша темная маленькая комната начала наполняться звуками. Постепенно они оплетали ее, медленно кружились и просачивались сквозь темные тени и маленькие островки света вокруг газовых рожков. Музыка была такой нежной, что напоминала о легком, едва заметном ветерке, который летними днями часто ворошил траву на берегу реки Птич. Хотя нет, это было похоже не на ветер, вовсе нет. Скорее на крылья бабочек. Именно такими были эти звуки — похожими на прекрасных, нежных бабочек, которые вдруг перенеслись из давно ушедшего солнечного дня во мрак нашего многоквартирного дома на Орчад-стрит. Комната замерцала от музыки моего отца.

Сегодня утром мне пришлось долго ждать, пока молодая миссис Шиэн выйдет из туалета. Пока она была в туалете, оттуда раздавались забавные тихие звуки. Когда она вышла, я поняла, что она плакала. Мне так жаль ее. Шон сказал, что ее муж потерял работу, а Мириам показалось, что Шон отдает им деньги, которые зарабатывает у нас как «шабес гой», когда приглушает свет газовых ламп.

Едва нашла время сделать запись, в последнее время слишком занята школьными занятиями, а еще помогаю маме шить. Мама приступила к работе, и я должна поблагодарить Итци за помощь. Но, несмотря на эту помощь, он так меня раздражает. По его словам, мы с Блю учимся хуже, чем он.