Мы все ходили посмотреть на маленького мальчика Шиэнов. Оказалось, что это не так страшно, как я думала. Он казался таким прекрасным, как будто спал. Весь чистенький, волосы аккуратно причесаны. Одет в серый костюм, а за воротником цветок. Хуже всего выглядела его бабушка. Она что-то бормотала на каком-то непонятном языке. Позже Шон сказал, что она говорила по-гаэльски, а иногда по-ирландски. Мистер Шиэн сидел неподвижно, снова глядя то на жену, то на мать, будто размышляя, кого из них нужно утешать. Бедная миссис Шиэн. Мне так жаль ее.

Знаете, почему мне сейчас так легко писать по-английски? Когда заканчивается шабат, я начинаю по-английски писать письмо Марие Кюри. Вы заметили, я пишу только в настоящем времени. Так проще. Мне кажется, я должна поздравить доктора Кюри. Она преподает в Сорбонне в Париже. Возможно, Мэнди знает адрес. Надеюсь, она говорит по-английски, потому что хотя я и понимаю польский, а она рождена в Польше, но писать по-польски я не умею. Вряд ли она знает идиш. Я рассказываю ей, что она замечательная женщина. Что она замечательный ученый. Что я тоже хочу стать ученым, когда вырасту. Я спрашиваю ее, какие предметы мне нужно изучать в Городском колледже. Спрашиваю, слышала ли она когда-нибудь о Городском колледже на Двадцать третьей улице и Лексингтон-авеню. Я не пишу, что учусь в третьем классе. Теперь я собираюсь заниматься еще больше.

Лучше бы мне прикусить свой язык. Сегодня мы с мамой работали над заказом, шили униформу для прислуги той женщины из Верхнего города. Мама была без парика, только повязала голову платком. Пряди ее волос выбились из-под платка, и я подумала, как молодо она выглядит, насколько она красивей, когда видны ее настоящие волосы. И я сказала: «Мам, почему бы тебе не показывать свои волосы? Мама Блю так делает».