Вечером, проходя мимо беседки, Кублашвили случайно услышал разговор двух старослужащих.

— …От того Судакова толку мало, — недовольно сказал один. — Солдат из него, что из козла балерина. Вот сегодня, к примеру, номер был. Копаюсь я в рации, контакты зачищаю, а тут подходит он, сопит над ухом. «Чего стоишь? — спрашиваю. — Лучше помог бы помехи устранить». — «Что делать надо, товарищ ефрейтор?» — «А ты фуражкой у антенны помаши, вот и все».

Принялся он фуражкой помехи отгонять. До тех пор отгонял, пока я не рассмеялся. Тогда только этот мудрец раскумекал, что разыграли его… В технике ни бе, ни ме, а на язык очень даже острый. Самые, говорит, лучшие команды: «перекур», «разойдись», «обед» и «отбой»…

— Да-а, ничего не скажешь, язык у него хорошо подвешен, — согласился другой. — А помнишь, в прошлом году тоже нашелся под стать Судакову. Сморчок, из-за стола не видно, а придумал: «Люблю всего три слова я: «кино», «отбой», «столовая». В рифму сочинил. Поэт…

Неприятно стало Кублашвили, словно речь шла о нем. А вообще-то, зачем самого себя успокаивать? Сегодня Судакова пропесочили за отставание, а завтра за него возьмутся. И ему по физподготовке хвастаться нечем, невелики успехи.

Сам не заметил, как очутился в спортгородке. Прислонившись спиной к столбу, задумался. Еще подростком в колхозе на чайной плантации работал и от других не отставал. На шахту поступил — хвалили. А тут…

Скрипнув зубами от обиды и злости на самого себя, ухватился за перекладину. «Ну погоди, укрощу тебя! Всем докажу, всем!»

Подтянулся раз, другой, третий… Шестой до конца не довел, тяжело спрыгнул на землю.

«Уф! Ну и работенка!» — вытер рукавом мокрый лоб и отчаянно махнул рукой: куда, мол, мне! И в эту минуту услышал знакомый хрипловатый бас:

— Маловато, совсем маловато!

«Старшина! Как это он так незаметно подошел?» Кублашвили покраснел от смущения.