«Ну и неказистый, ну и несуразный вид! И почему вон у тех старослужащих обмундирование стираное-перестираное, выцветшее, а носят они его — смотреть любо-дорого! А я…»

Не успел Кублашвили отвернуться от зеркала — откуда ни возьмись сержант. Роста он был гвардейского. Лицо широкое, с тяжелым подбородком. Голос громоподобный. Как гаркнет «Р-равняйсь!» — будто дивизия перед ним выстроена на плацу, а не отделение.

Кублашвили расправил плечи, вытянулся в струнку. А Витька Судаков, растерявшись, сдернул с головы фуражку и выпалил:

— Здрасьте!

Против ожидания, сержант не разнес допустившего оплошность новичка, а мягко заметил:

— И как это вас угораздило фуражку снять? Забывайте про «гражданку», товарищ Судаков, и побыстрее перестраивайтесь. И кстати, портянку спрячьте, незачем ей из голенища выглядывать.

Кублашвили понимал, что не только его незадачливому товарищу, но и ему самому нужно перестраиваться на военный лад. Но не так-то это просто. Робость, неуверенность — чувства, столь естественные для новобранца, — не оставляли Кублашвили. Трудным вначале казался размеренный распорядок учебного пункта. Трудно было привыкнуть к воинским порядкам, дисциплине. Пришлось отвыкать от мысли «хочу», «не хочу». Осталось одно: «надо».

Он учился ходить строевым шагом, учился отдавать честь, учился одеваться так, как того требует армейский устав.

Кублашвили старался изо всех-сил, но не все у него гладко получалось. То постель плохо заправил, то в тумбочке непорядок, то подворотничок криво подшил.

А бывало, в горячке тревоги хватал чужую винтовку или что-нибудь забывал. Ну как тут не забыть, когда невероятно много снаряжения оказалось у солдата! Винтовка, противогаз, набитые патронами подсумки, гранаты, малая саперная лопата, вещевой мешок, фляга…

2