Стиснув зубы и затаив дыхание, Кублашвили нажимает на спуск, но выстрела нет. «Ну что, попал?» Гитлеровец уже не ухмыляется, а хохочет сатанински зло, с издевкой.

И всегда на этом месте сон обрывался.

— Подъем!

Кублашвили вздрагивает и просыпается. Кричит дневальный.

Спать — смерть как охота. Веки словно свинцом налиты. Эх, кажется, ничего бы не пожалел, чтобы дали еще хоть немножко полежать! Но об этом и мечтать нечего. Да-а, не дома, не понежишься…

Вроде бы недолго пробыл Кублашвили на учебном пункте, но научился многим воинским премудростям. Ползать по-пластунски. Окапываться. Маскироваться.

Стрелять. Метать гранаты… Короче говоря, почувствовал себя солдатом. Пусть еще необстрелянным, но все же солдатом.

* * *

Строй колыхался плавно, ритмично. Сотни ног дружно печатали шаг. Закрой на миг глаза — и, кажется, будто шагает один гигант в огромнейших сапогах.

Плечом к плечу с товарищами вышел Кублашвили на отрядный плац. Навсегда в памяти остался ясный, солнечный день, когда принял он военную присягу.

Замерли четкие прямоугольники учебных застав. Было торжественно и сурово. И словно подхватила, понесла Варлама теплая волна, когда давал клятву на верность своему народу, своей Родине.

* * *

Старенькая, дребезжащая полуторка, утомленно фыркнув мотором, остановилась у ворот с красными звездами на створках.

— Приехали! — радостно выкрикнул Судаков. — Вот она, наша застава! — и первым спрыгнул из кузова на землю. Вслед за ним Кублашвили.

Неподалеку неумолчно и грозно гудел, укал океан. Бездонно глубокий, неспокойный. Ветер, тугой и равномерный океанский ветер, задевая острые гребешки волн, доносил лекарственный запах гниющих на песчаной отмели водорослей. Побуревшие, постоянно влажные, они тянулись узкой полоской до потемневших свай причала и дальше, вдоль кромки берега.