Под маркой «Русской книги» выходила литература, которая давала возможность читателю спокойно и мудро осмысливать сегодняшний суетный, вертлявый и крикливый день. В издательском мире появился человек, прямо заявивший, что заполонившие книжный рынок Анжелики, Эммануэли, де Сады — это не конкуренты Пушкина, Гоголя, Тарасы Бульбы, это их враги, губящие духовное здоровье нации, что литература, хлынувшая с западных полок, — это тот же наркотик, может, даже более опасный, потому что более массовый и более доступный…

Это мне уже нравилось, и не мне одному. То один, то другой из моих товарищей советовали: «Неси ему — он поймет». Речь шла о моих запрещенных романах «Тля», «Любовь и ненависть», «Во имя отца и сына». И я позвонил Миронову, предложил ему переиздать свой опальный, «арестованный» роман «Любовь и ненависть», поскольку считал, что поставленные в нем проблемы сейчас даже более актуальны, чем при первом издании в 1970 году. Миронов спокойно сказал: «Ну что ж, приносите». Из тона этих слов я понял, что он не читал нашумевшего романа и имя опального, «битого-перебитого» автора, написавшего три «вредных» романа, не произвело на него впечатления. И я не спешил идти в «Русскую книгу». Это уж потом, годы спустя, я узнаю от Миронова, как в далеком отрочестве в далекой-предалекой сибирской Могоче он, заинтересовавшись книгой, что с оглядкой и с шепотом переходила из рук в руки взрослых, заимствовал ее поздно ночью у родителей и тайком под одеялом при свете «китайского» фонарика читал ее. Память не забыла даже, как выглядела обложка той «запретной» книги. Это была моя «антисемитская» «Тля» в ее первом нашумевшем издании. Но я об этом узнаю потом, а пока раздумывал идти — не идти к Миронову, Миронов из издательства ушел резко в гору, возглавив российскую печать.