Он слегка покраснел, устранил неисправность и одернул джемпер.

– Мы с Шамруком сидели в «Застолье»…

– Это я помню.

– Потом, когда за ним приехала машина, ты сильно закосел, сказал, что нужно ехать на работу, давать всем пиздюлей. Я тебя кое-как отговорил, тут ведь могут всякие люди находиться.

– Молодец.

– Тогда ты сказал, что нужно ехать на склад делать ревизию. Я и так, и сяк, ты – ни в какую.. Взяли две бутылки и поперлись.

– И что?

– Ничего. Вы с Виталиком и со сторожем выпили, потом ты поспал, и мы уехали.

– Виталик сильно керосинил?

– Нет, он почти не пил.

– А звезды?

– Ты показывал мне Большую Медведицу и не хотел уходить. Потом я тебя отвез домой.

– Ясно. Я там окурками не разбрасывался?

– Да нет.

– А склад сгорел.

Я рассказал Аркаше во всех подробностях о нашем утреннем путешествии, упомянул о том, что Колька хотел свалить вину за пожар на меня. После первых же моих слов он упал в кресло, вытаращил глаза и открыл рот.

– Блин, – взволновано сказал он, когда я закончил. – Ты не мог его поджечь, ты все бычки гасил в банке с водой. У тебя уже месяца три такая привычка. Мы немного помолчали.

– Виталика жалко, – сказал Спицын. Он не на шутку разволновался, морщил лоб, теребил подлокотник. – Нет, ты не виноват, – еще раз повторил он, помотав головой для пущей убедительности. Было видно, что убедить ему хочется не столько меня, сколько самого себя. – Это они без нас. Ё моё!

– Вот именно.

– Что делать-то будем? – истерично спросил он.

– Пошли к Александрычу, обсудим. У нас есть кое-какие соображения.

От кабинета Дальтоника нас отделяло всего восемь шагов, но их было вполне достаточно, чтобы понять, что после глубокого поцелуя с фляжкой мне стало значительно легче. Я даже улыбнулся Ларисе.

Колькина комната напоминала больничную палату. На книжной полке стояла «люстра Чижевского», которая собирала вокруг себя в радиусе метра пыль толщиной в палец. Наша уборщица Фая, боролась этой пылью, страшно матерясь.