Семьи у него не было. Надо думать, генерал-адъютант Толстой под каким-нибудь благовидным предлогом отказал ему в руке своей дочери. Жил он замкнуто, не принимал никого, кроме самых близких родственников. Иногда гостил у двоюродного дяди, умного и почтенного старика, предводителя дворянства Ржевского уезда. Но стоило пожаловать кому-нибудь из окрестных помещиков с добрососедским визитом или по деловому вопросу, как Сеславин тотчас уезжал.

Его считали мизантропом. По слухам, поведение его было невежливым даже по отношению к дамам. Но письма Сеславина к жене брата Софье Павловне, а впоследствии и к своей любимой племяннице Марии Николаевне Огаревой любезны, ласковы, задушевны. Ему претило общение с соседями-помещиками и их женами, раздражали меркантильные разговоры, уездные сплетни и неумеренное возлияние домашних наливок.

В 1827 году Сеславин ездил в Петербург, подавал прошение императору о принятии двух своих племянниц в Екатерининский институт благородных девиц. Не разобравшись толком в родстве девочек и знаменитого партизана, Николай велеречиво начертал на прошении: "Дочери Сеславина принадлежат государству оне приняты". Так же была удовлетворена просьба о зачислении племянников в Пажеский корпус. Благонамеренные современники Сеславина превозносили снисходительность монарха к старому воину; впрочем, некоторые пожимали плечами - дело в том, что сам Сеславин не выражал восторга по поводу царской милости и принял ее как должное.

* * *

В старости его мучили раны. Однажды он сказал, что хотел быть похороненным в Малоярославце, под колонной, установленной в память о благоприятном переломе войны.

Умер Александр Никитич Сеславин 25 апреля 1858 года на 78 году жизни. Похоронен при приходской церкви погоста Никола-Сишки Ржевского уезда. Родственники поставили над могилой простой памятник с выбитыми на нем известными стихами Жуковского.

Незадолго до смерти Сеславин все мечтал отлить статую, которая изображала бы его на дереве, наблюдавшим за передвижением наполеоновских полчищ по Боровской дороге, он хотел ставить ее на том самом месте - в четырех верстах от села минского. Ему казалось, что об Отечественной войне, о героях 12-го года начинают забывать, что в скором времени никто вспомнит и о нем.