- Прошу, - промурлыкал патологоанатом игривым тоном, более уместным для бокала шампанского с последующим приглашением на танец, чем для морга судебной экспертизы.

Следователь посмотрел на него с привычной укоризной и дернул подбородком: креста на тебе нет, мясникрасстрига, дневальный по бойне, креста на тебе нет.

Конечно, нет.

Патологоанатом осклабился и подмигнул следователю разбойной серьгой в ухе: конечно, нет! Я же буддист. И все мои покойнички, выпотрошенные и пронумерованные, тоже приобщаются, ожидают реинкарнации, ковыряясь в мертвых носах. Под белыми простынками. А белый, как известно, цвет траура на родине папаши-Шакьямуни, так что все приличия соблюдены.

- Подойдите, пожалуйста. - Следователь ухватил Настю за локоть и почти силой подтащил к телу, целомудренно прикрытому простыней. А патологоанатом приподнял её край.

Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Это было правдой. Они никогда не ссорились. Настя и Кирюша. Настя старшенькая, Кирюша - младшенький. Девять лет разницы в возрасте ничего не значили. Девять - любимое число Кирюши, тройственный союз мысли, тела и духа, порядок внутри порядка, девять ангельских хоров. Кирюша тоже пел в хоре - не в ангельском, конечно, а в самом обычном хоре их местного культпросвета. А потом бросил все - и хор, и училище. И родной городишко у моря, где самой большой достопримечательностью была мемориальная доска на здании больницы: "Здесь 3 - 11 сентября (по старому стилю) 1915 года находился на излечении чувашский советский писатель Иоаким Максимов Кошкинский".

...Он бросил все - и Настю заодно. И уехал в этот северный, бледнолицый и бесприютный город. Чтобы теперь, спустя три года, покончить жизнь самоубийством.

- Узнаете? - спросил следователь.

Что теперь делать с виноградом? И с гранатами - твоими любимыми?.. И эта полоса на шее - нет, Настин Кирюша никогда бы такого не сделал. Никогда.