- Разрешите, гражданочка, - приподнял он шляпу, - мы с вами, наверное, не разойдемся.

Нина Николаевна не ответила - ей было неприятно, когда намекали на ее полноту - и вернулась в купе.

С верхней полки свесилась седая голова Якова Ивановича.

- Какая станция? - охрипшим со сна голосом спросил он.

- Толочин.

Яков Иванович прокашлялся, натянул на плечи одеяло и повернулся к стенке.

Юрка что-то промычал во сне и зачмокал губами. Нина Николаевна поцеловала смешно завихряющиеся на его затылке белесые волосы, шепнула: "Разноглазенький ты мой..." - и, прижавшись к его теплой щеке, уютно устроилась рядом.

В купе снова стало тихо. Лишь равномерно постукивали колеса, на окне жужжала муха, да стакан тонко позванивал о стеклянную пепельницу. Нина Николаевна протянула руку, отодвинула надоедливый стакан. Вдруг в дверь постучали.

На пороге появился рослый полковник-кавалерист. Он поздоровался и поставил на свободное верхнее место небольшой чемодан.

- Далеко ли? - спросил он у Нины Николаевны, поглаживая сложенными в щепотку пальцами темно-русые буденновские усы.

- До Белостока, а там машиной до Бельска.

- А мне недалеко, всего часа два до Минска. Извините, что ворвался в ваше сонное царство...

Новый пассажир достал из кармана портсигар и вышел в коридор. Нина Николаевна перед зеркалом стала торопливо приводить в порядок свою прическу.

- Кто сел? - спросил Яков Иванович, и в зеркале отразился его профиль; короткие, зачесанные назад волосы, большой лоб, прямой нос с чуть припухлыми очертаниями ноздрей, подстриженные усы.

- Ваш брат военный.

- Какую мы станцию проехали?

- Через два часа Минск.

- Пожалуй, можно еще часик поваляться!

Из коридора донесся чей-то басовитый голос. Он показался Якову Ивановичу знакомым: "Добров?" Яков Иванович вспомнил, что Добров действительно служил где-то в этих краях. За дверью снова зазвучал тот же властный бас: "Такой народ нынче растет: не ценят свою профессию. Легко, без жалости с ней расстаются..."