— Может быть, спустимся вниз?
— Нет, — Настя протянула ему ключ. — Откройте, пожалуйста. Я не могу сама…
— Понятно.
Пацюк вынул длиннющую кочергу с затейливой бородкой из рук Насти и направился к двери. И только теперь увидел, что печать на двери сломана, а бумажка держится на честном слове — вернее, на чьих-то слюнях. Или соплях.
— Что за черт! — пробормотал он.
— Что-нибудь случилось? — откликнулась Настя.
— Нет, ничего…
Действительно ничего. Кто бы ни сшивался у квартиры номер тринадцать, кто бы ни ломился в нее — теперь это не имело никакого значения. В свете безобидного самоубийства.
И все же, все же…
Пацюк отогнул бумажку — на обратной стороне ясно просматривалась черная короткая полоса. А в воздухе… Пацюк мог бы поклясться, что в воздухе был разлит едва уловимый аромат “Magie Noire”!
— Открывайте же, — поторопила его Настя.
— Сейчас. — Пацюк аккуратно снял полоску с куском поврежденной пломбы, сунул ее в карман и вставил ключ в замок. — Изнутри вам, конечно, лучше закрываться на английский… А этот ключ используйте, только когда выходите куда-нибудь…
— Открывайте!
Через секунду он широко распахнул дверь.
— Прошу, — только и успел вымолвить он, когда Настя, едва не опрокинув его, бросилась в квартиру и исчезла в темноте коридора…
* * *…Долговязый парень из страшного, как тьма египетская, и недосягаемого, как почившее в бозе Политбюро, следственного управления ушел час назад, оставив Настю одну.
Одну — наедине с Кирюшиным сумасшествием.
Каждый угол в окаянной квартире был пропитан этим сумасшествием, и почти каждая вещь носила его отпечаток. Оно начало проявляться не сразу, а постепенно, как проявляются фотографии в копеечных кюветках (в детстве Кирюша тоже увлекался фотографией).
А поначалу…
Поначалу квартира даже понравилась ей. Просторная комната и кухня со скошенным потолком: окно кухни выходило на соседнюю крышу, на целый выводок крыш, подпирающих низкое небо. А вот комната… Единственное ее окно хмуро глазело на стену соседнего дома. Настя прикинула расстояние до стены — метра два с половиной — три, не больше. Но не это поразило ее, а надпись на стекле: “GOOD-BYE, LADY-BIRD”.