— Подойдите, пожалуйста. — Следователь ухватил Настю за локоть и почти силой подтащил к телу, целомудренно прикрытому простыней. А патологоанатом приподнял ее край.

Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Это было правдой. Они никогда не ссорились. Настя и Кирюша. Настя — старшенькая, Кирюша — младшенький. Девять лет разницы в возрасте ничего не значили. Девять — любимое число Кирюши, тройственный союз мысли, тела и духа, порядок внутри порядка, девять ангельских хоров. Кирюша тоже пел в хоре — не в ангельском, конечно, а в самом обычном хоре их местного культпросвета. А потом бросил все — и хор, и училище. И родной городишко у моря, где самой большой достопримечательностью была мемориальная доска на здании больницы: “Здесь 3 — 11 сентября (по старому стилю) 1915 года находился на излечении чувашский советский писатель Иоаким Максимов — Кошкинский”.

…Он бросил все — и Настю заодно. И уехал в этот северный, бледнолицый и бесприютный город. Чтобы теперь, спустя три года, покончить жизнь самоубийством.

— Узнаете? — спросил следователь.

Что теперь делать с виноградом? И с гранатами — твоими любимыми?.. И эта полоса на шее — нет, Настин Кирюша никогда бы такого не сделал. Никогда.

— Узнаете? — Следователь начал проявлять признаки сдержанного нетерпения.

Настя отрицательно покачала головой, а потом ухватилась за край каталки.

— Значит, не узнаете? А по документам значится, что это Лангер Кирилл Кириллович. Ваш брат.

Он вовремя поднес ей стакан воды, патологоанатом. Он знал, что нужно делать, в таких случаях: все цепные псы у ворот Смерти это знают. Настя застучала зубами о стакан.

— Это не мой брат. Нет. Нет… Нет… Следователь и патологоанатом переглянулись: может быть, спирту ей в глотку? Может быть, вывести слабонервную страдалицу от греха подальше? И вообще, имеет ли какое-то отношение к душке-самоубийце эта провинциальная фря?..