Она бы многое могла рассказать этому квадратному, отъевшемуся на нераскрытых заказухах представителю закона, имя которого так и не смогла запомнить. О том, как Кирюша выстригал себе челку под самый корень и жег спичками ресницы, — только бы не быть таким по-девчоночьи хорошеньким. О том, как он ненавидел изюм в детстве. И Зазу — в отрочестве и ранней юности (Заза — ее муж и благодетель. “До кровавых соплей благодетель”, — так и сказал Кирюша перед тем, как бросить в сумку головку брынзы и яблоки. Перед тем, как бросить ее саму. И уехать в Питер)…

— Когда вы видели брата в последний раз? — снова напомнил о себе следователь.

— Три года… Три года назад.

— Стало быть, приехали в гости?

— Кирюша… Кирилл позвонил мне…

— Когда? — Снулые глаза законника оживились.

— Уж две недели будет как…

— И попросил приехать? — Следователь больше не церемонился. Впрочем, с Настей никто никогда не церемонился. — Долго же вы собирались, уважаемая.

— Он не просил приехать. — Настя сжалась, как от удара, широкие плечи вздрогнули. — Сказал только: “Если бы ты могла…”

— И что дальше?

— Ничего. Положил трубку.

— Вас разъединили?

— Нет. Не похоже, чтобы разъединили. Просто положил трубку, и все.

Веселая семейка, ничего не скажешь. Сестрица Аленушка от сохи и братец Иванушка от кокаина.

— Вы не знаете, ваш брат не употреблял наркотики? — Следователь старался не смотреть на покрасневшую Настю. — Анашу, например? У вас на юге, говорят, очень этим увлекаются? Может быть, было что-то по молодости, а?

Судя по целомудренно вспыхнувшим щекам, самым большим наркотиком в ее представлении был цейлонский чай Одесской чаеразвесочной фабрики. Со слоном. А чай следователь не любил. Ни цейлонский, ни индийский, ни даже экзотический из Венесуэлы, от которого иногда приключались глюки. И хотелось спровадить на электрический стул половину следственного управления. Следователь пил его только один раз, но самые зубодробительные воспоминания сохранил на всю жизнь.