охотник по шерсти и по перу; он редко промахивается и стреляет по болотным куликам, как мы с вами могли бы стрелять по фазанам; он умеет читать следы и способен с одного взгляда сказать вам, с каким кабаном вы имеете дело: молодым, трехлетком, двухлетком, одинцом или четырехлетком; он отличает секача от самки и может по расширению зацепа ее копыта определить, супоросая ли она и сколько в ней поросят; наконец, он может узнать все, что интересует охотника, собирающегося напасть на зверя.

Итак, Ватрен взглянул на Причарда и произнес: «Так! Еще один englishman!»

Мнение о Причарде было составлено.

Ватрен почти так же не терпел прогресса во всем, что касалось собак, как держался за свое огниво. Единственная уступка развитию охотничьего дела, на какую он пошел, заключалась в том, что он поменял национального брака серо-каштановой масти, честного брака наших предков, на английскую легавую суку с двойным нюхом, белую с подпалинами.

Но пойнтера Ватрен не признавал, поэтому долго не соглашался заняться его воспитанием.

Он дошел даже до того, что предложил отдать мне одного из своих псов, старого слугу, с каким охотник расстается лишь ради своего отца или сына.

Я отказался: мне нужен был Причард, а не другая собака.

Ватрен вздохнул, налил мне вина в генеральский стакан и оставил Причарда у себя.

Оставить-то он его оставил, однако не удержал: через два часа Причард вернулся на виллу Медичи.

Я уже сказал, что в то время еще не жил в замке Монте-Кристо, но забыл упомянуть, что жил на вилле Медичи.

Причард был принят там плохо: его отстегали кнутом и Мишелю — моему садовнику, привратнику и доверенному лицу — было поручено отвести его обратно к Ватрену.

Мишель отвел Причарда и осведомился о подробностях побега. Причард, запертый вместе с другими собаками лесника, перепрыгнул через изгородь и вернулся в избранное им жилище.

Изгородь была высотой в четыре фута; Ватрену никогда не доводилось видеть, чтобы собака совершала такой прыжок.