То есть с погибшими солдатами. Стихотворец уверен, что и защитники родины и маршал попадут именно в «адскую область», чертям в лапы. Это за что же? За то, что спасли Россию? За что же еще! Ну, если уж советских воинов и Жукова — в ад, то Гитлера и его мародеров — в рай. А как иначе!

Но стихотворцу и этого мало, он продолжает:

Нобелевский лауреат решил блеснуть блатным словечком, столь неуместным в его стихах вообще, о чем справедливо писал Лимонов, а уж в «Оде на смерть» — тем паче, однако нобелеат не знает, что надо писать «прОхаря» (сапоги). Но какова идентификация! Сам автор это нечто весьма высокое — «слово», а маршал — вульгарные «прохаря» и ничего больше.

И после всего этого нам говорят, что «христианнейшим духом осенена поэзия русского поэта Бродского». После этого внушают: «В поэзии нет „своих“ и „чужих“». Дескать, все ассимилированные… С луны свалился, что ли?

Страшнее немецкой оккупации

М. Швыдкой, известный революционер культуры, учинил теледискуссию, тему которой сформулировал как непререкаемую аксиому, как политический лозунг: «Русский фашизм страшнее немецкого». На клич Швыдкого сбежалось множество его шустрых соплеменников, согласных с ним. Красотой и умом не уступая Шарон Стоун, блистала наша доморощенная звезда русофобии Алла Гербер; затмевая всех трёх Толстых русской литературы, ошарашивала своей мудростью Толстая Четвертая; двойник Бориса Немцова (у него их, как было у Саддама Хусейна, четыре — для ежедневных тусовок на всех телеканалах) пламенно травил баланду о фашистской сталинской эпохе; Глеб Павловский, глядя на нас поверх очков, как Арина Родионовна, пел нам песню, как синица тихо за морем жила, куда эмигрировала из России от русского фашизма. Их мобильность, единство и пламенность в обличении русского фашизма умиляли…