Но это далеко, и останемся лучше под липами. Казалось бы, сами по себе они ничем не примечательны: деревья как деревья, только с немецким педантизмом пронумерованы. Примечательны лица прохожих. Я много раз замечал, что все они, от туриста до коренного горожанина, как-то светлеют. Здесь даже гул машин приглушается. Скамейки, зелень, старинные фонари – и толпа исчезает, проявляется в ней каждый человек отдельно. Нигде в Германии вы не увидите столько «типических» – романтических, мечтательных немцев, как Под Липами. Нигде вам в глаза не ударит такой яркий и приветливый солнечный блик, как при выходе с бульвара на Паризерплац – Парижскую площадь, где у самых известных ворот Берлина королевская, парадная дорога окончательно сходит на нет и проявляется авантюрный, плутовской и подвижный «путь негоцианта».

Достаточно только, как в сказке, развернуться через плечо – лицом обратно, к Унтер-ден-Линден.

Длинный ряд повозок скопился у западных ворот Берлина. Рослые гвардейцы осматривали возы, а шустрые таможенники взимали пошлину за товар, который везли в столицу Пруссии и окрестные крестьяне, и купцы со всех концов Европы. С подавляющего большинства приезжих, однако, нечего было взять – что возьмешь с беженца? С тех пор как «король-солнце» Людовик XIV отменил Нантский эдикт «короля-отступника» Генриха IV о веротерпимости, французским гугенотам, не желавшим отступиться от веры, пришла пора собираться на поиски новой родины.

Этим воспользовался расчетливый курфюрст Фридрих-Вильгельм. После кровавой Тридцатилетней войны Германия лишилась более чем трети населения. Самым ценным капиталом стали люди. Лютеранская Пруссия принимала всех: и протестантов из Франции, и евреев из Польши, и католиков, гонимых англичанами из мятежной Шотландии. Не важно, какой ты национальности и конфессии, лишь бы хотел и умел трудиться – такой подход для XVII века явился истинно революционным, и изгои его оценили. Каменщики из Ла-Рошели, ткачи из Лиона, а главное, оборотистые купцы со всех концов Европы, входя в Бранденбургские ворота, становились берлинцами с той же охотой, с которой чуть позже они переселялись в Новый Свет. А город от их бурной деятельности процветал.