Он сказал очень серьёзно:

— Что ж, попробуй. Может, получится…

У меня получилось.

Мало того, я научился притворяться. Стал делать вид, что сплю в постели, а на самом деле убегал к Мельничному болоту, где безотказные чуки жгли посадочные костры.

И туда же приземлялся Серёжка-самолёт.

Вот ведь какое дело: хотя он и грохнулся очень крепко, но всё же умел превращаться в крылатую машину, как и раньше. Я всего-то лишь крыло повредил, а летать после этого не мог. Серёжка же — пожалуйста!

Наверно, в Заоблачном городе, где он теперь жил, сделали ему ремонт. Не разовый, а капитальный…

Кстати, Серёжка помирился со Стариком. И они вместе колдовали теперь над новой моделью совмещённых Безлюдных Пространств. Старик даже разрешил Серёжке прилетать в Заоблачный город прямо в виде самолёта, хотя это и нарушало какие-то правила…

Итак, я рос, делался взрослым, но по ночам, при встречах с Серёжкой оставался прежним Ромкой Смородкиным. Нас обоих это вполне устраивало. И мы летали всё дальше и дальше — в такие Пространства, где Гулкие барабаны Космоса гудели, как набат…

…Порой я и сам вздрагиваю: а вдруг НИЧЕГО этого нет? И Серёжки нет?

Для доказательства, что всё это правда, я ночью улетаю с Серёжкой в далёкую-далёкую степь, где всегда светит луна и причудливые камни — идолы и чудовища — чернеют среди высокой травы. Я рву там луговые цветы и с ними возвращаюсь домой.

Ромашки, клевер и розовые свечки иван-чая, появившиеся в доме февральским застывшим утром — это разве не доказательство?..

…Вот и всё. Теперь вы сами видите, что слухи оказались пустыми. А слёзы — напрасными. „Сказка стала сильнее слёз“. Никто не разбился до смерти.

Никто. Честное слово…»  

Сентябрь, 1994