- Когда открывается бар? - спросил я. Ее чувство юмора было не менее впечатляющим, чем ее внешность.

- Употребление алкоголя здесь запрещено, - сказала она, вытаскивая незажженную сигарету у меня изо рта. - И категорически запрещено курить. Доктор Майер скоро придет и осмотрит вас.

- А кто он такой? Второсортный докторишка? Где сам доктор Киндерман?

- Доктор на конференции в Бад-Наухейме.

- А что он там делает? Отлеживается в санатории? Когда он вернется?

- В конце недели. Вы что, пациент доктора Киндермана, господин Штраус?

- Нет. Но надеюсь, что за восемьдесят марок в сутки я им стану.

- Доктор Майер очень способный врач, могу вас уверить. - Она нетерпеливо нахмурилась, заметив, что я не сделал еще ни единого движения, чтобы раздеться, и начала издавать нетерпеливые звуки, напоминающие те, которыми успокаивают какаду. Резко хлопая в ладоши, она велела мне поторопиться и лечь в постель, так как доктор Майер должен осмотреть меня. Поняв, что она вполне способна сама меня раздеть, я решил подчиниться. Моя медсестра была не только уродлива, но и обладала манерами, приобретенными, вероятно, в овощной лавке.

Когда она ушла, я решил почитать в постели. Чтение было не то что захватывающим, а скорее невероятным. Да, именно это слово - невероятным. В Берлине всегда издавались журналы по всяким сверхъестественным и оккультным наукам, например "Зенит" и "Хагал", но от берегов Мааса до Мемеля ничто не могло сравниться с той чушью, которая печаталась в журнале Рейнхарда Ланге "Урания". Мне хватило пятнадцати минут, чтобы, пролистав журнал, убедиться, что Ланге, по всей видимости, законченный болван. Там были статьи с такими названиями: "Вотанизм и истинные источники христианства", "Сверхчеловеческая сила погибших жителей Атлантиды", "Объяснение теории ледниковых периодов", "Эзотерические дыхательные упражнения для начинающих", "Спиритуализм и расовая память", "Доктрина полой Земли", "Антисемитизм как теократическое наследие" и тому подобное. Для человека, который способен публиковать такую ерунду, шантаж собственной матери, подумал я, представляется чем-то вроде светского развлечения в перерывах между ариософскими откровениями.