Отца я совсем не знаю, только его портрет помню, он у нас в большой комнате на стене висел. Мама говорила, что вроде на войне он погиб. Я уже сейчас, когда пытаюсь что-то вспомнить, прихожу к выводу, что он в Афганистане служил. В то время там война была. Но если честно, то не могу утверждать точно, наяву все было или во сне я все это видела? – вздохнула Женя. – Мне бы только сестру свою разыскать. Правда, надежда у меня на это очень маленькая. Я уже столько времени пытаюсь это сделать, но все напрасно.

– Надо же, у тебя есть сестра, – удивленно повторила Лена. – И точно такая же, как ты.

– Да, есть, – тихо подтвердила Женя. – Ее Наденька зовут, мы с ней с детства как две горошины были, нас всегда путали в детском саду. Когда наша мама умерла, нас тогда в детский дом определили, а через полгода там страшный пожар случился. Все дотла сгорело, директриса погибла, детей старалась побольше спасти, а сама… Много детей погибло, а кто в живых остался, по разным больницам развезли. Отчетливо помню, что плакала я тогда сильно, все сестренку свою искала, у всех врачей, которые в палату приходили, про нее спрашивала, а они лишь руками разводили. Медсестричка там одна была, добрая такая тетка, все меня успокаивала. Потерпи, мол, деточка, вот поправишься и найдешь свою сестричку. Но я так ее и не нашла. Всех детей потом по разным детским домам раскидали. Мне всего-то ничего было, ребенок совсем. Что я могла тогда? Вот так мы с моей сестрой и потерялись, – горько вздохнула Евгения, вспоминая те годы. – И сколько я потом к взрослым дяденькам и тетенькам, что у нас в детдоме были, ни приставала, все от меня только отмахивались, как от назойливой мухи. Я после этого и пошла вразнос, совсем перестала слушаться, грубила воспитателям. Когда в первый класс пошла, вообще не училась, одни двойки получала, а уж про поведение и говорить не стоит, учителя только за голову хватались. Дружила лишь с мальчишками, ну, и все такое прочее.